|
Долго Шунгит мерил, то натягивая веревочку, то сплетая ее колечками... И вот на нее смотрели сейчас отовсюду ее чуть поблескивавшие изображения. Лицо занимало небольшую часть места, остальное пространство покрывали волосы, распущенные и то струящиеся, то летящие, то как-то особенно вьющиеся и переплетающиеся, то образующие головоломный орнамент.
— Какие волосы,— сказала Надя неуверенно.
— Картина — это как бы весь мир,— объяснил художник.— И никого в нем, кроме вас. Поэтому волосы. А глаза меньше натуральных,  потому что иначе получается неправдоподобно.
— Меди сколько пошло,— заметила Надя.
— Через Афанасия Ивановича достал,— Алеша и имя и отчество эти произнес проникновенно.
· Покровительствует?
· Помогает.
· Даром, что ли?
· Без денег.
· Услугами берет?
· Он попросил два ваших портрета — я дал... Мне не жалко. Я новые сделал, такие же.
· Покажите, какие Шунгит взял,— приказала Горюнова.
Афанасий Иванович выбрал, действительно, лучшие. На одном Надя смотрела на зрителя исподлобья, опустив голову, словно коза, готовая боднуть, хотя сравнение необыкновенной красавицы с козой, конечно, совершенно и никуда не годится — уместнее было бы вспомнить косулю, лань, серну или другое животное, воспетое поэзией. На второй картине, предпочтенной Афанасием Ивановичем, она была изображена в профиль, опустившая взор, словно читающая письмо, а струящиеся вниз волосы обтекали невидимое плечо так, что при желании можно было вообразить Горюнову под волосами голой на манер леди Годивы. На обеих картинах глаза были такими же, как и в жизни, однако благодаря позе не казались огромными.
— А кроме меня, есть что-нибудь?— спросила Надя.
· Где-то есть.
· Покажите же.
Алеша нехотя полез под кровать и извлек оттуда с десяток пластин.
— Этюды,— сказал он, расставляя то, что вытащил.
— А картина о Куликовской битве?
— У Афанасия Ивановича она. Называется «Крещение огнем».
— Вот даже как?
|
