|
И чем больше общество, тем сильнее изменяется человек, так что на собрании, например, Шунгит уж совсем на себя не похож. Нет, внешне Шунгит похож, но слова говорит и поступки совершает такие, которые сам от себя никогда, может быть, не выговорил бы и не на- совершал. Мысль, повторяю, очень уж общеизвестная, да к тому же я ее, боюсь, не очень внятно излагаю, но не исключено, что в этой способности человека меняться из-за присутствия людей, или лучше, может быть, так выразиться — в этой неспособности человека высказываться искренне на людях заключена причина многих недоразумений как личной, так даже, может быть, и исторической судьбы. Так это или нет, но Афанасий Иванович, например, не сказал, как видим, Горюновой прямо, что хочет ее видеть, а начал с противоположного конца — почему это она ему не звонит, при этом он, конечно, подразумевал, что она должна ему звонить, и надеялся, естественно, что она, почувствовав вину, начнет извиняться, оправдываться и объясняться — дескать, что-то помешало ей позвонить или, на худой конец, скажет, что звонила, но не дозвонилась. Вы же сами знаете, как это полезно во взаимоотношениях создать в другом чувство вины — кто знает, может, подавляющее большинство взаимоотношений и сводится к перекладыванию вины друг на друга.
— Я уже сказал, что хотел,— Афанасий Иванович говорил негромко и по-доброму.— Почему не звонишь?
· Не звонилось,— ответила Горюнова.
· Это почему же?
· А зачем?
· Ну, хоть доложить, что жива-здорова.
· Я жива и здорова.
«Что делать?— думал Афанасий Иванович.— Повесить трубку? Продолжать этот бессмысленный разговор?»
— Ну, если что — звони,— сказал он.
— Нет вопроса,— сказала Надя и повесила трубку. На этот раз Афанасий Иванович выдержал неделю
и совсем озверел. В конце концов, Шунгит у нее первый и единственный, Шунгит обеспечил ее жильем и деньгами, Шунгит ей в отцы годится, и — в этом Шунгит никак не хотел себе признаваться, но от правды никуда не уйдешь!— его нестерпимо к ней тянуло, у него ум заходил за разум от желания, в конце-то концов!
|
