|
Словом, Анна Павловна сразу и без всякой маскировки все свои козыри дочери показала, и у меня, понятно, нет сомнения, что белое платье, васильки и желанная ласточка — плод больного воображения Нади, ее, так сказать, мечты, правда, достаточно сильные, чтобы  она их выдавала за реальность, к сожалению, до противного сентиментальную.
— Много ты понимаешь,— возразила она мне.— Не спала я и не мечтала.
«Она меня еще рыбкой светлоглазой назвала. Только вдруг я ее хуже видеть начала, марево перед глазами поплыло, и я словно сознание потеряла, а когда снова проснулась — совсем другое увидела: она за столом чай пьет, платье на ней обычное, а васильков нет нигде. Я вскочила, ищу их, а мать спрашивает:
· Как это понять, что ты днем дрыхнешь?
· Где васильки?— спрашиваю я.
· Почему матери не отвечаешь?
· Ну, где же васильки, которые ты мне дала?
— Не притворяйся,— поморщилась мать, вставая.— Почему посмела днем спать?
— Мне укол сделали...
— Какой еще укол?— она привычно кинула меня к себе на колено, задрала платье, сдернула трусики.
И — не стала бить. Помолчав, с омерзением отбросила меня.
· Рассказывай,— велела, а у самой руки начали дрожать — как у отца, когда тому нечем опохмелиться.
· Не хочешь, значит, в детдом,— усмехнулась брезгливо, выслушав.— А жаль. Надоела ты мне, недоделанная, ох, надоела... А что это про цветы городила?
— Не знаю,— об этом рассказывать я не хотела.
— Может, сбрендила? Какие сейчас васильки. Тьфу, как тебя зеленым разрисовали! Тьфу...
А потом нашла школьную докторшу, поговорила с ней, и та с тех пор на меня глядела испуганно и враждебно. Впрочем, видела я ее редко, а вскоре она от нас и вообще в далекие края улетела.
Через месяц появился у нас в доме решительный старичок, розовый, как поросенок, долго мыл руки под рукомойником, долго слушал мать — какая я безнадежно непослушная, капризная, истеричная... Талант у матери — так рассказать, что вроде бы и верно, да только все не так. Вот с тем батоном, например,— несла я его из булочной, у самого дома поскользнулась и выронила. Она из окна видела. Батон я почистила — ни соринки на нем не осталось, а она вдруг говорит:
|
