|
После того вечера поплелась я в школу, а там вдруг медосмотр после уроков — некуда деться. Последняя я пошла, оказалась перед докторшей одна. Начала она меня осматривать — изменилась в лице, шепчет — кто же это с тобой такое сделал? Я молчу, она требует ответа. Не скажешь, говорит, милицию вызову. Молчу. Вижу, у нее тоже губы раздвинулись — не то улыбается, не то щерится, совсем как  моя мать.
· Не виновата она,— шепчу.
· Мать? Я кивнула.
— Да ее в тюрьму мало! Да застрелить ее, как бешеную собаку!— зашлась докторша.— Что же это такое, тридцать лет живу на свете, а ничего похожего не видела!
Заперла дверь, раздела меня совсем,— вот как ты,— уложила, смазывает мазями, примочки прикладывает, колдует надо мной, хлопочет, а сама твердит, как безумная:
— Мы дело уголовное начнем, прав родительских ее лишим в два счета, сейчас позвоню кому следует, упечем ее, садистку, а тебя в хороший детдом устрою, будешь жить, как все, безопасно, не бойся, она там до тебя не дотянется, руки мы ее подлые скрутим!
Откуда и слезы у меня взялись — думала, все они из меня вылились до утра. Плачу и кричу:
· Не трогайте ее!
· Зверь же она, убьет тебя!
· Не хочу в детдом, не хочу, чтобы ее в тюрьму!
· Пьет она?
· Нет, не пьет, да нет же, она совсем не виновата!
· А кто виноват?
· Я сама, нарочно, ну как вы не понимаете! Не трогайте ее!
· Она же из тебя калеку сделает!
И тут я вскакиваю, стою перед ней в чем мать родила и говорю ей в глаза:
— Если вы хоть кому-нибудь расскажете — я повешусь, честное слово, повешусь!
Тут она тоже заплакала, снова принялась меня лечить, приговаривая:
— Уеду я к чертовой матери, будь здесь все проклято, не люди — звери дикие, будь прокляты их сердца, руки, зубы и ноги, не хочу я их лечить, будь проклято небо это синее, земля эта черная, кому это нужно, пропади здесь все пропадом, ничего, кроме дряни, рвани и пьяни, на черта я здесь, кому я нужна в этой грязи, дикари и те добрее!
|
