|
· Простите,— сказала Надя. .
Афанасий Иванович покивал головой, соглашаясь, что Шунгит еще темный, поставил локоть на стол, вложил подбородок в ладонь, взялся пальцами за нижнюю губу, изображая глубокую сокрушенность по поводу своего невежества, а тем временем принялся  вспоминать своих женщин — нет, красивые женщины смеются неприятно, не умеют, решил он, да и вообще женщины. А эта и смеется, как поет. Самородок, самородок величиной в мечту! Но сколько же еще идти?
Вдруг Шунгит почувствовал на плече руку Нади, вздрогнул.
— Что это вы?— тихо спросила она.
Афанасий Иванович тряхнул головой, боясь, что она расслышит гром, от которого у него все внутри ходуном ходило, проглотил слюну и облизнул губы.
— Бедненький,— не то насмешливо, не то виновато сказала Надя.
Афанасий Иванович растерялся, у него мелькнуло подозрение, что его видят насквозь, и Шунгит самоотверженно ринулся вперед:
· А Адам и Ева? Разве их не за это именно вот из рая исключили? Не за любовь?
· Нет, за обман и гордыню, а не за любовь. В чистоте и любить, и родить греха нет,— объяснила Надя, глядя на этот раз ему прямо в глаза.
· Адамов грех все-таки из-за Евы случился,— сказала монашка.
· Вот и мне всегда это так представлялось,— поддакнул Афанасий Иванович. Представлялось ему, как же!
· Вот как это вам представлялось,— со странной усмешкой сказала Надя.— Однако греха в любви нет.
— И стыда нет?
· Нет,— ответила Надя и вдруг осветилась улыбкой.— Спрашивай еще!
· Не понимаю я,— придумал срочно вопрос Афанасий Иванович,— как это, с научной точки зрения, непорочное зачатие?
Мать Наталья положила вязанье на колени и уставилась на Афанасия Ивановича, на всякий случай перекрестившись. Лицо Нади, как показалось Афанасию Ивановичу, стало немного печальным, она молчала и ждала, что скажет монахиня. Но та после долгой паузы вернулась к вязанью, и тогда Горюнова очень тихо сказала, опустив глаза:
— Чиста она, как солнышко, и какая тут может быть научная точка зрения, что это вы придумываете...
|
