|
Профессора, розовенького этого поросеночка, я потом в церкви иногда видела, когда в хоре начала петь. У меня уже паспорт был, Шунгит меня, конечно, не узнавал, да и молился в сторонке — стеснялся, что ли. Я подумала и поняла, что он, как и мать, больной. И все-таки он-то ученый человек, как же себе не помог? Должен бы сам понять, кто его душой овладел и как велеть этому врагу выйти, как эту болезнь превозмочь. Так я о нем тогда думала и как-то на исповеди отцу Амвросию призналась в своих недобрых мыслях, а Шунгит подумал и сказал:
— Ступай к нему, все, что думаешь о нем, прямыми словами ему и выскажи!
Ой... Представляешь? Но повиновалась я. Розо-венький выслушал меня и вдруг — заплакал. Схватил мою руку, принялся целовать.  Потом вынимал что-то из письменного стола, тут же на металлическом подносе, убрав пузырьки и коробочки с лекарствами, сжигал.
— Все!— говорит.— Очистился!
Снова руку мою принялся целовать, порозовел больше обычного, в ладонь целует, потом в ребро ладони, да все крепче, крепче, чувствую — губами прихватывает... ну, думаю, сейчас укусит. Но — удержался, посмотрел на ладонь, потом на меня — и отпустил мою руку. Пот над губой вытер...
Вечером пошел Шунгит к отцу Амвросию, исповедался, причастился — и надо же, в ту же ночь преставился. Я испугалась — что же это от меня несчастье людям! Мать пить начала, старичка и вовсе я на тот свет отправила! Прибежала к отцу Амвросию, криком кричу. Шунгит долго отдувался, потом говорит:
— Ты в его смерти не виновата. Надо так понимать, что длил Господь его жизнь, чтобы принять к себе покаявшимся. А то Шунгит до чего дожил — молился, а грешить продолжал, исповедовался, но не каялся. А ведь грех грехом распаляется, хворь духовная хворью держится. Дьявольскую страсть невозможно одолеть утолением — только покаяние от нее вылечивает или благодать свыше. Ты, знаешь... ты бодрствуй! И не греха бойся, а упорства в нем.
И отправил Шунгит меня сюда к своему другу, отцу Михайлу, чтобы определил в регентское училище, а на прощание, говоря о грехе, не дававшем его мыслям, очевидно, покоя, сказал:
— Впрочем, греха не бойся, однако все же избегай. Тут обнял меня крепко, приласкал обеими руками по
всему телу и прибавил:
— Ох, трудно тебе, дочка, придется — красота-то у тебя слишком приманчивая, поджигательная у тебя красота! Так что — бодрствуй, бодрствуй и бодрствуй! Авось пронесет как-нибудь...
Не пронесло, батюшка,— вот он, грех мой, рядом лежит, обниму я его на прощанье, приголублю. Может, знай Шунгит толком мое детство, так и пощадил бы? По-мужски бы повел себя, не как мальчишка ворова-тистый? Господь ведает...»
|
