|
— Как это — и чувственно, и нравственно?— спросил Шунгит и облизнул пересохшие губы.
 Надя посмотрела на него. Как слепая глядит иногда, подумалось вдруг Афанасию Ивановичу со страхом, это, наверно, оттого, что глаза у нее очень уж большие и цвета странного, как этот цвет называется — лазоревым, что ли? васильковым? Да красива ли она, почему-то опять с испугом подумалось ему, и сердце его вдруг застучало, забухало, словно кто-то стал бить не то в колокол, не то в огромный барабан, и кровь прилила к голове так, что заложило уши и заныли глазные яблоки.· Чувственно,— сказала Надя, снова обращаясь к окошку и как бы отвечая урок,— это все, Афанасий Иванович, что к телу относится, например, труд, деторождение, смерть. А нравственно — это душа наша, ее совесть, любовь, понимание всего тайного и сокрытого.
· Тайного и сокрытого,— изо всех сил старался не пошевелиться Афанасий Иванович,— это чего же?
Как, однако, у нее на шее жилка бьется, удивлялся Шунгит про себя, не может быть, чтобы от этой своей политграмоты она волновалась...
· Кроме вселенной и людей,— отвечала Надежда окошку,— есть третий мир, мир знаков и символов, они и помогают постичь то, что мы словами не опишем.
· Нас проще учили,— сказала мать Наталья.— Полюби Христа всем сердцем и помышлением своим — вот и станет тайное явным, а сокрытое откроется.
Где же это ты, Афанасий Иванович, торчишь, подумал Шунгит о себе в третьем лице. Идет к концу двадцатый век, вокруг шумит современность, завтра тебе надо к министру лететь — на заводе завал, металла не хватает, а ты тут сидишь, бодягу какую-то слушаешь второй месяц. Очнись!
Но не очнулся он, не отвлекся от бившейся на шее жилки с помощью мыслей о заводе, металле и Москве с министром посередине — гремели в ушах его барабаны, как в тех африканских деревнях, что показывают иногда по телевизору.
— А разве,— спросил Афанасий Иванович под грохот и буханье в сердце и голове,— а разве любовь и деторождение — не грех?
Надя изумленно глянула на него и рассмеялась — звонко и легко.
· Господи, вот вы еще какой...— начала она еще сквозь смех и не договорила.
· Какой я, какой?— вцепился Афанасий Иванович.
· Чуть не сказала «темный»,— перестала смеяться Надя.
· Ты не заговаривайся-то,— сердито вмешалась мать Наталья.— Расхихикалась.
|
