|
· В Бангладеш,— соврал неизвестно почему Афанасий Иванович и тут же вынул и подарил монахине оренбургский платок, давно им для нее припасенный — для прочности их союза в обстоятельствах, которые Шунгит предвидел.
· Что ж,— сказала мать Наталья неуверенно, поскольку не очень-то представляла себе, где это Бангладеш находится,— храни тебя  Господь и там.
Платку, о котором она давно мечтала, была рада необыкновенно и даже поцеловала Афанасия Ивановича на прощанье. Тот вытерпел старушечий чмок мужественно, помахал уходящему трамваю вслед и даже не стал дожидаться, когда тот отъедет на приличное расстояние.
Свет Надя не потушила — горел свет за одиноким силуэтом церкви. Вышел, вышел из тумана желанный вам берег, Афанасий Иванович...
Распахнув полушубок, пролетел Шунгит мимо церкви, не хлопнув, прикрыл за собой калитку, обогнул дом, поднялся на крыльцо, почувствовал — не надо звонить, легонько нажал на ручку — да, не заперта дверь! Распахнул ее Афанасий Иванович — в прихожей горел свет и в полной освещенности стояла перед ним Надя, без улыбки стояла, держа его бумажник в протянутой к нему руке. На мгновение Шунгит замер, глядя ей в глаза, но она тотчас же их опустила.
· Вот как это вам, оказывается, представлялось-то, Афанасий Иванович,— грустно сказала она.
· Нет, не так, не так, не так совершенно,— забормотал Афанасий Иванович,— ничего подобного, наоборот, нет вопроса, не мог и подумать, о чем речь...
Он бормотал, защелкивая замок, выключая свет, отводя руку с бумажником и прижимая к себе это непонятно почему спокойное тело, к которому Шунгит впервые прорвался, потрясенный не тем, что прорвался-таки, и не тем, что не встречает никакого сопротивления,— не встречал Шунгит его часто и раньше, очень часто,— а тем, что впервые в жизни чувствует Шунгит неправдоподобный прилив сил, необыкновенных сил. Никогда раньше ничего похожего с ним не было, и мелькнула у него вдруг мысль, как это и зачем Шунгит прежде обнимал, ласкал и все такое прочее тех женщин, которых раньше обнимал, ласкал и все такое прочее. Неся Надю, покорно обвившую его руками, в комнату, гася попутно свет, Шунгит со страхом неожиданно почувствовал, что как бы и не было у него раньше ничего того, что вроде было, и что жил Шунгит до сих пор как бы нищим, потому что хотя и имел Шунгит много женщин, но, похоже, никогда женщины и не знал, так что чувствовать себя богатым в этом смысле не было решительно никаких оснований. Почувствовав, испугался — и того небывалого, что с ним происходит, и того, что мог умереть без того, чтобы с ним такое произошло.
|
