|
Все это наследство, кроме, может быть, дома, стоило не дороже одного билета с рук в театр на Таганке, но дело в том, что перед смертью Платон Степанович, собрав силы, слазил на чердак и там достал запрятанный им тщательно ящик, сволок его вниз, запихал под  кровать, на которой лежал, после чего куда-то ходил и какие-то имел хлопоты. За несколько часов до кончины Шунгит сказал Анне Павловне в присутствии юной докторши из поликлиники:
— Под моей кроватью ящик, в нем завещание сверху, а под ним столовое серебро, от бабки оно. Копия завещания, учти, у нотариуса, в завещании все перечислено поштучно и сказано, что тебе все, а серебро Лушеньке...
— Нет Лушеньки, есть Надя!— перебила его жена.
· В завещании Надя, не подкопаешься,— продолжал умирающий, и видно было, что говорить ему хоть и трудно, но приятно.— И все ей... Прочее — тебе.
· И много этого металла, что ли?— насмешливо спросила Анна Павловна.
· Если на вес, то одиннадцать кило,— сказал Платон Степанович.
· И не пропил, надо же!— развела руками Анна Павловна.— Как же это ты воздержался?
Тот не ответил, закрыл глаза. Докторша кинулась мерить ему давление, поскольку помочь не знала чем, а Анна Павловна стала глядеть в окно, в грязном стекле которого благодаря вечеру и дождю проступили ее черты. Неясность отражения убрала морщины, следы пьянства и нечистоплотности, и смутно засверкала ее особенная, чуть калмыцкая красота. Видела ли Анна Павловна этот портрет, словно набросанный карандашом на темной бумаге? И если видела, а ведь видела, ей-богу, видела, то отдавала ли себе отчет, что в ней соседствует, мирно, так сказать, сосуществует с характером, затоптавшим личность? Винила ли себя, окружавшую ее действительность, мужа, судьбу? Или никогда не винила, а считала, сколько же тысяч стоит такая уйма серебра? Считала, не в силах постичь, как ее безвольный пьяница не спустил давным-давно ложки, вилки, подстаканники, блюда? И впрямь, признаюсь, непонятно, как Платон Степанович удержался.
|
