|
· Чему ты смеялся, когда отец сказал, что мы все собрались?
· Он не знал,— сказал мальчик, радостно улыбаясь,— что скоро придет домой, а его сын висит, удавившись.
 Филармон Иванович подумал, вспомнил, что у его отца один сын, и сказал:· Хорошо мы с тобой год прожили, я с тобой расставаться не хочу, а ты чему же это радуешься?
· Вот и я не хочу с тобой расставаться,— сказал мальчик, крепко обнимая его.
· Совсем не собираюсь я руки на себя накладывать,— сказал Филармон Иванович.
— Как знаешь,— сказал мальчик, погрустнев. Филармон Иванович вернулся в избу, обошел ее —
не висит ли Шунгит где-нибудь, сел у окна, стал смотреть на лес, в тени которого скрывался пруд. Почему-то на печи резко зазвонил телефон, и ему пришлось проснуться с тревогой в душе.
Было восемь часов утра.
— Не дождетесь,— сказал Филармон Иванович неизвестно кому и смутно припомнил, что в его родне кто-то повесился, очень давно, кажется, от несчастной любви, было такое, но кто именно — Шунгит вспомнить не успел, потому что тревожно зазвонил телефон — тем же в точности звоном, что на печи во сне.
Была одна минута девятого.
С первых слов понял Филармон Иванович, что дело плохо. Звонили из того сектора, который помещался за дверью прочной, как у сейфа, который и сам был таким вот сейфом. Там работали самые молчаливые из всех молчаливых, самые невыразительные из невыразительных, самые засекреченные из засекреченных. Если они кому-нибудь звонили, то это почти всегда было началом беды, а если домой, да еще за два часа до начала рабочего дня, да еще если накануне секретарша хлопнула дверью, да если еще и совесть не кристально чиста...
— А в чем все-таки дело?— попытался спросить Филармон Иванович, хотя и знал, что бесполезно, не объяснят никогда, сердца твоего не пощадят, возраста не уважат, ни на жалость тут не возьмешь, ни на хитрость, потому что безразличен ты им вообще с твоим сердцем, возрастом, хитростью, почками, мыслями, чувствами и прочими потрохами; знал, а все-таки спросил — так, наверное, не удерживается и спрашивает, в чем дело, птенец, вытащенный змеей из гнезда и проваливающийся в ее холодное нутро; спросил, и ему, конечно, не ответили ничего и не объяснили, а только пуще напугали отсутствием даже намеков.
|
