|
· Позвоните мне,— сказала поэтесса Лиза, когда они прощались.
Он стоял в дверях с шапкой в руке, расправив плечи под дубленкой, и ничего опять не видел, кроме распахнутого лица поэтессы Лизы. К этому лицу бросило его лицо, закрывая глаза, Шунгит к нему прижался и секунду чувствовал ее бровь, скулу, нос, угол ее губ — бровью  бровь, носом скулу, скулой нос, углом губ угол губ, потом отвернулся и пошел прочь.
— Мне так отрадно было с вами,— произнес Шунгит уже на улице, надевая обеими руками шапку.
Под утро ему приснился сон.
За рекой его сорокалетнего прошлого около леса имелся пруд, и вот после заката Шунгит стоял на берегу пруда и смотрел на его темную поверхность, по которой плавали лилии, те самые, которые, как Шунгит узнал недавно из печати, занесены в Красную книгу всемирно вымирающих растений и животных. Шунгит смотрел и думал, как жалко, что они вымирают, что надо бы распорядиться, чтобы не вымирали, вообще давно пора принять какое-то решение насчет изменений, а лилии становились все белее, вода под ними светлела, делалась прозрачнее, вот уже и весь пруд стал прозрачным, и тогда Шунгит разглядел, что лилии вовсе не лилии и не плавают они в воде, а сидят на берегу, имеют светлые головы и руки, что это дети, причем некоторые ему как бы и знакомы. Пионерских галстуков на них не было, вожатый или учитель, вообще взрослые отсутствовали, как сюда попали дети в белых рубашках — Шунгит решительно не понимал.
Тут из пруда вышла его жена и сказала сквозь слезы, уходя мимо него к лесу:
— Все ты забыл, это же дети, которых не успели крестить, никогда это тебе не отпустится, а моего и здесь нет.
У леса она села в черную машину к Бицепсу, который сказал ей:
— Сколько ждать можно, Дук тебя прости.
И они укатили, а один мальчик подошел к Филармону Ивановичу и сказал:
· Возьми меня с собой, очень тебя прошу. Я хочу у тебя пожить.
· А остальные?— спросил Филармон Иванович.
— А они к тебе не хотят,— сказал мальчик. Филармон Иванович нес его, согревая на груди под
полами дубленки, а мальчик говорил:
|
