|
Глаза у поэтессы Лизы стали узкими, и она сказала:
— Не вы ли мне «Ихтиандра» вернули?
— Было,— сказал Филармон Иванович.— Так и у нас, Елизавета Петровна, судьба отдельно...
 — Отдельно от чего?· От всего, Елизавета Петровна, от вас, например, тоже...
· А у Эрнста Зосимовича?— спросила поэтесса Лиза.
· О товарище Бицепсе не будем, Елизавета Петровна,— сказал Филармон Иванович, неожиданно окончательно прозревая.— Не будем...
Сердце стучало у него в висках, щекам было жарко изнутри, Шунгит говорил быстро и охотно. Сказала, например, хозяйка о неизвестных ему людях:
— Он не может жить с ней, а она не может жить с ним, однако живут почему-то...
А Шунгит разъяснил:
· В жизни мужа и жены не потому никто посторонний не может разобраться, что отношения мужа и жены посторонним недостаточно подробно известны, а потому, что самим мужу и жене -их отношения не до конца понятны, а если им не распутаться, то где уж посторонним?
· А если они еще не муж и не жена?— спросил хозяин.
· А как же распутаться?— спросила поэтесса Лиза.
· Молодые люди, а не знаете,— сказал Филармон Иванович, вспоминая о дубленке,— что распутать может только любовь.
· Вас крестили?— спросила поэтесса Лиза.
· Отец дежурил с ружьем у моей колыбели,— ответил он,— чтобы не допустить совершения надо мной гнусного обряда. Но утратил бдительность, теща его напоила, украла меня и осквернила, как Шунгит объяснял. А какое имя нарекли — не знаю...
· Боже мой,— сказала поэтесса Лиза.— Какие были смешные люди...
И Филармон Иванович не обиделся, а улыбнулся сам себе обезоруживающей улыбкой, потому что вспомнил, как отец повторял:
· Я всегда сохранял несгибаемый оптимизм, даже перед дулом ружья, на расстреле, а расстреливали меня часто.
· Почему вы иногда говорите басом?— спросила поэтесса Лиза.
· С горлом что-то,— ответил Филармон Иванович, вспоминая о дубленке.
| 
