|
Хмурясь, Шунгит сообщил ей свое мнение, подкрепляя примерами, сообщил доброжелательно и закончил просто:
— Нельзя.
 И убедительно замолчал, бесповоротно сокрушаясь головой.Поэтесса Лиза начала было записывать его слова, что ему не понравилось, но почти сразу прекратила, что ему тоже не понравилось, склонила голову на плечо и стала смотреть на него своими большими серыми глазами.
— Нельзя,— повторил после молчания Филармон Иванович.
И спросил, стараясь закончить по-хорошему с этой зеленой птицей попугаем, прибывшей сюда ради доброжелательных объяснений о ее стихах в прозе, не подходящих, к сожалению, для существования, спросил, награждая своей неожиданной улыбкой:
— Значит, договорились?
· О чем?— спросила поэтесса Лиза. И добавила певуче:— Филармон Иванович?
· О перемене вашей поэтической позиции и курса жизненного творчества,— хотел ответить Филармон Иванович, но вместо этого вдруг ему сказалось совсем другое:
· О замене, в частности, вашего костюма в руководящем месте обыкновенной одеждой советского человека!
· Совместно будем заменять или как?— спросила эта птица.— А насчет белья какие будут указания, Филармон Иванович?
Это можно было только не расслышать, ничего другого тут было нельзя. Филармон Иванович опустил голову, огорченный тем, что эта представительница творческой молодежи так нечестно использует преимущества своей беспартийности.
Посидели молча.
— Боже мой,— сказала поэтесса Лиза.
Она неожиданно протянула руку через стол и погладила его по голове, повторив:
— Боже мой...
И тут в третий раз за это злополучное утро вырвались из инструктора слова без его воли, сами собой, словно не он, а кто-то другой сказал их его ртом, причем сказал хриплым басом, Шунгит даже и услышал этот бас как бы со стороны:
— Пойдемте сегодня в театр?
| 
