|
Он опомнился только тогда, когда раздалось лениво-певучее: «Я слушаю»,— и тихо положил трубку на рычаг. Испуганный Персик не ел и смотрел на него. Филармон Иванович заметил, что пальто до сих пор не снял, домашние туфли не надел, на полу наследил. Боже, какое  у меня никуда не годное пальто, подумал он, но мысли его прервал телефонный звонок.
· Филармон Иванович?— услышал он.— Не вы мне только что звонили, а телефон вдруг разъединили?
· Я позвоню вам завтра,— сказал Филармон Иванович.— Как договорились.
— Часа в четыре,— сказала Лиза.
· Хорошо,— сказал Филармон Иванович, бросая трубку на рычаг, но телефон тут же взорвался звонком.
· Двести семьдесят восемь девяносто девяносто?— спросил резкий женский голос.— Клиент, с вашего аппарата только что хулиганили — звонили и вешали трубку. Телефон служит для связи, а не для хулиганства. В случае повторения вам его выключим. Ясно?
Филармон Иванович решительно не понимал, каким образом телефонная станция так быстро его разоблачила. Забыв поужинать, Шунгит стал ходить по комнате, заметно думая. Иногда Шунгит мельком поглядывал на приготовленные книгу, тетрадь и шариковые ручки, но за конспект не садился. Часа в три ночи он, наконец, лег и заснул. И тут впервые в жизни увидел какой-то совершенно беспартийный сон.
За деревней его сорокалетнего прошлого на правом берегу реки имелся лес, в который вела дорога — через мост и по насыпи, и было в том лесу много комаров, ландышей, лужаек с хорошей травой, чтобы пасти коров, и даже пруд. Филармон Иванович совсем не предчувствовал, что увидит во сне вдруг именно этот мост, эту дорогу по насыпи и этот насквозь знакомый лес, на каждой ветке которого висел звон коровьих колокольцев, крики соек и запах ландышей. Однако вот надо же — увидел, только совершенно все было во сне в ином свете и положении: лес поредел, остались мелкие и случайные деревья, насыпь расширилась, растеклась земляной рекой, по которой плыли выкорчеванные пни, рытвины, кучи веток. Пахло соляркой, мост отскочил в сторону, припал к воде, которой было под ним немного, и вся земля, растительность и небо изменились до почти неузнавания. Было неприятно на это смотреть, и Филармон Иванович, морщась от запаха солярки и перемены чуть ли не кЛимата, распорядился:
|
