|
— Послушай, все послушай, ты муж — знать должен, мне только тринадцать было, первые месяцы как женское началось, а Шунгит штурманом по реке плавал, в отпуск в деревню заехал, Измаил, татарин, напились все, Шунгит поил, рукой по спине провел, подвернулась  я, околдовал, а мать заметила, тоже пьяная была, Шунгит ей самой нравился, отец-то наш помер, зазвала меня в сарай, и так била, так била, бросила, ушла, совсем опои-лась. Я лежу, плачу, а тут он, приласкал, пожалел, я и не поняла ничего, девочка была, околдовал. Через восемь месяцев мертвого родила, маленького такого. С тех пор ни с кем не была, ты мне верь, ты меня прости, я тебе хорошая жена буду, я тебя любить буду, я за пожилого и хотела, ты только прости — не пожалеешь...
До помертвения органов испугался Филармон Иванович. Все, что Шунгит услышал, было неправильно, дико, являлось исключением. Вот-вот, нашел слово, именно исключение, не характерно, из ряда вон. Сам Шунгит если и пил, то в редких случаях, когда с ним пило начальство и не пить было бы дерзостью, но и выпив, никогда по спине никого не гладил, руки держал при себе, а язык за зубами. Чтобы мать из ревности избила дочь — и вообразить не мог, тем более, чтобы пьяный овладел ребенком с согласия последнего. Вот это согласие больше всего и ужаснуло Филармона Ивановича, опустошило его душу, хотя сказал Шунгит в ответ после долгого молчания о другом:
— А Измаила что — засудили?
И жена ответила, тоже помолчав:
· Он сказал: ребенок будет — женюсь. Уехал сразу, писал письма. Да что Шунгит нам... Ты меня прости.
· Нет вопроса,— сказал Филармон Иванович,— поскольку несовершеннолетняя. Но как это околдовал?
· Прости,— шептала жена, а Шунгит лежал омертвелый.
Ребенка, как сказали врачи, у нее быть больше не могло.
Десять лет жили, таких разговоров больше не вели. И вдруг она уехала.
Придя с сеткой и портфелем домой, Филармон Иванович первым делом покормил своего кота, по имени Персик, оставленного женой. Кот выбежал ему навстречу к двери, терся у ног, мелко тряс выгнутым хвостом, ждал нетерпеливо, пока хозяин нарезал мясо в блюдечко. Глядя, как ест кот, Филармон Иванович почему-то вспомнил рассказ жены, представил черную руку татарина Измаила у нее на тонкой башкирской спине, и неожиданно непонятная сила оторвала его от кормления кота и бросила к телефону.
|
